Алена Тракай о том, как изменилось отношение родных из‑за моих текстов и позиций
Я написала репортаж о том, как у нас в деревне праздновали 9 мая. Пишу это и плачу — от осознания, как сильно за годы войны изменилась моя семья. Я практически не общаюсь с родителями, а бабушка даже после смерти Начального* перестала заканчивать разговоры словами «вот бы и тебя, как его посадили». Меня считают позором семьи и не воспринимают мою работу всерьёз.
Для меня 9 мая всегда был праздником, который должен объединять: показать равенство народов и стремление к мирному небу. Но, обсуждая Катюшу и военных, мы стали упускать из виду важное.
Когда я спорила с бабушкой про Путина, она говорила: «Зато при нём войны нет». Я пересчитала — несколько военных конфликтов произошли при его правлении, и ещё один — при Медведеве (с Грузией).
Когда началась СВО, я, как и многие, сначала была в шоке. Потом подумала, что это может стать концом одной эпохи — люди, выходившие 9 мая на митинги, вряд ли простят такие решения власти.
Я выходила на улицу и видела людей, которые шли по делам, будто ничего не произошло. Хотелось кричать: «Эй, там война!» Но вокруг были обычные житейские заботы.
Я уволилась с работы, где поддерживали СВО. Долгое время рыдала — как люди могут это поддерживать? Работала фрилансером в изданиях, а потом одно из них, где выходили мои тексты под моей настоящей фамилией, признали нежелательным. Я испугалась и вернулась в деревню.
Началась депрессия и громкие ссоры с родными. «Предательница, ты больше не сможешь работать журналистом, ты продалась за копейки», — примерно так мне говорили. Меня стали называть «фашисткой» — не из‑за текстов, которые местные почти не читали, а из‑за постов в Instagram.
Я точно помню, что мама в детстве была другой. Однажды мы смотрели ток‑шоу: герой был геем, на него кричал человек из зала. Я спросила: почему он так на него орёт? Мама ответила, что, возможно, тот сам так хочет жить, но ему что‑то мешает. И добавила: быть геем — нормально, ненормально — их ненавидеть.
В другой раз, придя к дедушке по папиной линии и заявив, что Россия для русских, мама не стала спорить — хотя в нашей семье есть и грузинская, и немецкая кровь. Она просто дала мне книгу «Убить пересмешника» и подписку на независимую газету. Так в двенадцать лет у меня появился интерес к политике.
Теперь мама говорит, что она «русская», а о геях отзывается оскорбительно. Это болезненно отмечать.
Я читала о том, как меняют смысл 9 мая; мне вспоминается эссе Умберто Эко «Вечный фашизм» — совпадений кажется слишком много, и это делает всё ещё больнее.
Я пошла на праздник просто посмотреть и ничего страшного не увидела. Разговоры с людьми тоже не выявили массовой ненависти к украинцам или к таким, как я. Люди устали и пугаются одной вещи: чтобы беда не пришла в их дом. Пока беда у соседа — жить ещё можно.
Может, моя семья отгородилась от меня не из ненависти, а из страха — ради безопасности других детей. У нас их трое, и это тоже фактор решений близких.
