Павел Быркин
Масштабные блокировки и атаки на VPN‑сервисы неожиданно запустили в России волну критики в адрес властей, в том числе со стороны людей, которые прежде публично воздерживались от политических оценок. Многие впервые со времени полномасштабной войны с Украиной серьезно задумались об эмиграции. Политолог Татьяна Становая полагает, что режим впервые за последние годы подошел к черте внутреннего раскола: жесткий курс на тотальный контроль интернета, проводимый силовиками, вызывает нарастающее раздражение в технократической и политической элите.
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков того, что у нынешней политической системы накапливаются серьезные проблемы, стало заметно больше. Общество давно привыкло к тому, что число запретов растет, но в последние недели новые ограничения вводятся с такой скоростью, что люди просто не успевают к ним приспосабливаться. В отличие от прежних мер, они все чаще напрямую задевают повседневную жизнь почти каждого жителя страны.
За два десятилетия россияне привыкли к относительно эффективной цифровизации: при всех ассоциациях с «цифровым ГУЛАГом» она обеспечивала быстрый и удобный доступ к огромному числу товаров и услуг. Даже первые военные ограничения эту сферу почти не разрушили: заблокированные западные социальные сети не были по‑настоящему массовыми, Instagram продолжили использовать через VPN, а пользователи, покинувшие один мессенджер, без особых проблем перебрались в другой.
Теперь же привычный цифровой мир начал буквально осыпаться за считаные недели. Сначала — продолжительные сбои мобильного интернета, затем — фактическая блокировка Telegram с попыткой принудить всех к переходу в государственный мессенджер MAX, а следом под удар попали и VPN‑сервисы. Телевизионная пропаганда стала расхваливать «цифровой детокс» и «живое общение», но подобные призывы плохо сочетаются с реальностью глубоко цифровизированного общества.
Даже во властной вертикали мало кто ясно представляет, какие политические последствия несет эта кампания. Курс на закручивание «цифровых гаек» продвигает ФСБ; при этом у него нет полноценного политического сопровождения, а исполнители часто сами критично относятся к происходящему. Над всем этим стоит президент, который слабо разбирается в технических нюансах, но дает согласие на все новые запреты, не вникая в детали.
Саботаж внизу и паника в бизнесе
Форсированное ужесточение интернет‑контроля встречает скрытое сопротивление на более низких уровнях власти, вызывает открытое недовольство даже среди лоялистов и порождает обеспокоенность бизнеса. Для предпринимателей постоянные изменения правил игры и технические сбои выливаются в реальные финансовые потери, а в отдельных случаях — в паническое ощущение потери управляемости.
К регулярным сбоям уже привыкли, но каждый новый эпизод бьет по ощущению безопасности: операции по картам не проходят, деньги невозможно снять, связь не работает, а VPN, который еще вчера позволял обходить блокировки, внезапно отваливается. Проблемы в итоге устраняют, однако страх повторения никуда не исчезает.
Обострение недовольства происходит всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Исход голосования для власти предсказуем, но сложности связаны с другим: как организовать избирательный процесс без серьезных сбоев и при этом сохранить контроль над общественным настроением, если болезненные решения реализуются силовиками, а политический блок только наблюдает за последствиями.
Telegram против MAX: контроль ценой уязвимости
Кураторы внутренней политики формально заинтересованы в продвижении MAX и материально, и политически. Но при этом за последние годы они привыкли к относительной автономии Telegram, его сложным сетям каналов и неформальным правилам игры, сложившимся в этой среде. Практически вся электоральная и информационная коммуникация давно переехала туда.
Государственный мессенджер, напротив, прозрачен для спецслужб. Это делает любую политическую и бизнес‑активность в нем легко контролируемой, но одновременно резко повышает уязвимость чиновников и других участников системы. Для них переход в MAX означает не просто обычную координацию с силовиками, а фактический отказ от собственной автономии и возможность постоянного внешнего вмешательства во внутренние процессы.
Безопасность государства против безопасности людей
Влияние силовиков на внутреннюю политику укреплялось годами, и нынешняя ситуация — лишь следующий этап этого процесса. Формально за выборы и политическое управление по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, но решения, определяющие отношение общества к власти, все чаще принимаются в обход него. При этом планы по ведению войны в Украине и линия дипломатического поведения остаются неясными даже для части элит, что усиливает ощущение неопределенности.
В подобных условиях подготовка к выборам смещается в сторону грубой административной мобилизации — когда работа с нарративами и образами фактически теряет значение. Это автоматически сокращает влияние тех, кто привык воздействовать на общество через информационные кампании, и укрепляет позиции силовых структур.
За время войны силовики научились оправдывать практически любую инициативу заботой о «безопасности» в самом широком смысле. Но чем дальше идет этот процесс, тем очевиднее, что абстрактная безопасность государства обеспечивается за счет конкретной безопасности граждан и институтов. Жители прифронтовых регионов остаются без своевременных оповещений об обстрелах, военные сталкиваются с перебоями связи, малый бизнес — с невозможностью полноценно работать без онлайн‑рекламы и сервисов. Даже задача проведения «убедительных», пусть и несвободных выборов, отодвигается на второй план по сравнению с проектом полного подчинения интернет‑пространства силовым структурам.
Возникает парадокс: чем активнее государство расширяет контроль для противодействия потенциальным угрозам, тем менее защищенными чувствуют себя не только обычные граждане, но и отдельные фрагменты самой системы власти. После нескольких лет войны в архитектуре режима фактически не осталось противовесов ФСБ, а роль президента все больше напоминает роль арбитра, который предпочитает не вмешиваться в действия «профессионалов».
Режим без противовесов и стареющий лидер
Публичные заявления главы государства показывают, что силовые ведомства получили от него зеленый свет на дальнейшее ужесточение цифровой политики. Одновременно эти же высказывания демонстрируют дистанцированность президента от технологической повестки и слабое понимание того, как устроена современная цифровая среда.
Для самой ФСБ нынешняя конфигурация тоже не выглядит безоблачной. Формально политическая система сохранила довоенную институциональную форму: заметное влияние все еще имеют технократы, отвечающие за экономику, крупные корпорации, обеспечивающие бюджет, и расширенный внутриполитический блок. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их согласия и вопреки их интересам, что провоцирует скрытое сопротивление.
Силовиков это подталкивает к еще более жестким действиям: любое возражение со стороны элит они воспринимают как вызов, требующий ответа в виде давления и новых репрессивных мер. В результате возникает замкнутый круг взаимной эскалации, когда рост недовольства внутри самой системы создает аргументы для дальнейшего усиления контроля.
При этом все чаще озвучивается мысль о стареющем лидере, который не предлагает ни понятной стратегии завершения войны, ни сценария победы, все хуже представляет, что происходит в реальности, и не желает вдаваться в детали. Прежнее преимущество президента заключалось в ощущении силы и способности удерживать баланс между конкурирующими группами. Ослабление этого качества делает его все менее необходимым как для общества, так и для силовых структур.
На этом фоне борьба за будущую конфигурацию власти в воюющей стране входит в активную фазу. Усиление цифрового контроля становится не только инструментом подавления общества, но и рычагом передела влияния внутри самой элиты — с непредсказуемыми последствиями для всех участников.
