Иранский кризис показал пределы влияния России при Путине

Военный конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для Кремля: влияние России на развитие событий оказалось значительно меньше, чем заявляется в официальной риторике.

Российский президент Владимир Путин практически не фигурирует среди ключевых игроков иранского кризиса, лишь эпизодически реагируя на ситуацию — и без заметного воздействия на ход событий. Это демонстрирует реальные масштабы влияния Москвы, резко контрастирующие с громкой риторикой наиболее активных представителей российского руководства.

События вокруг Ирана закрепили представление о современной России: несмотря на жесткие заявления, страна превращается в державу второго ряда, скорее подстраивающуюся под происходящее, чем определяющую его. При этом Россия по‑прежнему остается опасным актором, но всё чаще оказывается в стороне от ключевых международных решений.

Спецпредставитель российского президента Кирилл Дмитриев регулярно использует агрессивную риторику в адрес западных стран на фоне напряженности в отношениях с США и обсуждений будущего войны в Украине и формата диалога Вашингтона и Москвы.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других выступлениях Дмитриев называл премьер‑министра Великобритании Киара Стармера и лидеров ЕС «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Заместитель председателя Совбеза России Дмитрий Медведев развивает ту же линию в еще более резкой форме.

Смысл подобных посланий очевиден: попытка играть на различиях внутри западного лагеря, принижать роль Лондона, Парижа и Берлина, а также демонстрировать якобы особый, самостоятельный курс Москвы. Однако реальные показатели положения России выглядят значительно менее впечатляюще.

Аналитики Центра Карнеги «Россия–Евразия» указывают, что страна оказалась в положении «экономически безнадежного случая», втянутого в затяжную и крайне дорогую войну, после которой общество может так и не восстановиться. Европейский институт исследований безопасности, в свою очередь, описывает отношения России и Китая как глубоко асимметричные, где именно Пекин обладает большей свободой маневра, а Москва фактически выступает младшим и зависимым партнером.

Одновременно наглядным стал пример с Ираном: союзники по НАТО в ряде случаев позволяли себе не соглашаться с позицией США, что вызывало раздражение у американского руководства. Сможет ли Москва позволить себе столь же независимую линию по отношению к Пекину — открытый вопрос.

Европейская комиссия отмечает, что зависимость ЕС от российского газа сократилась с примерно 45% импорта на начало полномасштабной войны в Украине до 12% к 2025 году. Евросоюз принял решение о поэтапном отказе от оставшихся поставок из России, ликвидируя главный энергетический рычаг Москвы, формировавшийся десятилетиями. На этом фоне словесные атаки Дмитриева и Медведева на европейские столицы выглядят скорее проекцией собственных слабостей.

Российские спикеры настаивают на «упадке» Великобритании, Франции и Германии, хотя факты свидетельствуют об обратном: именно Россия застряла в украинской войне, ограничена в возможностях маневра перед Китаем и стремительно теряет свое значение в энергетическом будущем Европы. Громкие заявления не подтверждают силу Кремля — они подчеркивают его уязвимость.

Одним из самых показательных аспектов иранского кризиса стала роль Пакистана. Именно Исламабад оказался ключевым посредником при согласовании прекращения огня и подготовке следующего этапа переговоров.

Россия не стала центральной фигурой этой дипломатии, которая выстраивается через пакистанскую столицу. Москва оказалась на обочине даже в ситуации, когда один из ее последних партнеров на Ближнем Востоке сталкивается с вопросами, затрагивающими само будущее режима.

Фактически Россия превращается в державу‑наблюдателя, а не незаменимого участника урегулирования. Ей не хватает ни доверия, ни авторитета для роли кризисного арбитра — вместо этого Москва вынуждена довольствоваться позицией стороннего игрока с ограниченными возможностями влияния.

Сообщения о возможной передаче Россией разведданных иранским силам для ударов по американским объектам не стали переломным фактором. Реакция Вашингтона показала, что подобные шаги воспринимаются как второстепенные для реальной конфигурации сил на месте. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнерстве между Россией и Ираном также не переросло в полноценный договор о взаимной обороне — в том числе потому, что ни одна из сторон не в состоянии гарантированно прийти другой на помощь.

Наиболее ощутимый эффект для России в этой ситуации связан не с геополитическим влиянием, а с экономикой. Из‑за сбоев в поставках через Персидский залив и решения США частично смягчить санкции на российскую нефть цены на сырье выросли, что позволило Москве увеличить доходы.

До этого притока средств экспортная выручка стремительно падала, а дефицит бюджета становился политически чувствительным фактором. Оценки показывают, что война в Иране могла привести к удвоению ключевых нефтяных налоговых поступлений России за апрель — до примерно 9 млрд долларов. Для бюджета это ощутимое облегчение.

Но подобная прибыль не является доказательством глобального лидерства. Зарабатывать на изменении санкционного режима, принятом в Вашингтоне, — это не то же самое, что формировать мировую повестку. Государство, которое выигрывает от решений других, выступает скорее случайным бенефициаром, чем конструктором системы. И подобная конъюнктура может измениться столь же стремительно, как и возникла.

Куда более серьезной проблемой для Кремля становится сужение пространства для маневра в отношениях с Китаем. Европейский институт исследований безопасности говорит о «резком разрыве в уровне зависимости», обеспечивающем Пекину асимметричное стратегическое преимущество.

Китай при необходимости способен перестроить экономическую и внешнеполитическую линию, если растут издержки. Россия же, напротив, имеет намного меньше рычагов, поскольку остро нуждается в китайских рынках и товарах, а также в экспорте подсанкционной нефти в КНР для финансирования войны в Украине.

Такое видение гораздо точнее описывает современную иерархию, чем привычные клише об «антизападной оси». В этих отношениях Москва не является равной Пекину стороной, занимая позицию более стесненного и зависимого партнера.

Это, вероятно, станет особенно заметно во время перенесенного визита президента США Дональда Трампа в Китай, намеченного на 14–15 мая. Для Пекина главный геополитический приоритет — управляемые и максимально предсказуемые отношения с США, другим центром силы.

Партнерство с Россией при всем его значении рассматривается Китаем как инструментальное и вторичное по отношению к ключевым задачам: вопросу Тайваня, контролю над ситуацией в Индо‑Тихоокеанском регионе, а также доступу к мировым рынкам торговли и инвестиций. Россия, чьи важнейшие внешние связи зависят от решений Пекина, объективно не находится на вершине мировой иерархии. Она действует в пределах установленного другими «потолка».

При этом у Кремля сохраняются инструменты, позволяющие осложнять жизнь оппонентам, даже если они не меняют саму архитектуру международной системы. Россия все еще способна усиливать гибридное давление на страны НАТО через кибератаки, вмешательство во внутреннюю политику, экономическое принуждение и эскалацию риторики, включая более открытые ядерные угрозы.

Москва может попытаться усилить давление на Украину на фоне очередного этапа боевых действий и дипломатического тупика, в том числе активнее применяя новое вооружение, например гиперзвуковые системы наподобие «Орешника». Также возможно углубление скрытой поддержки Ирана, что способно повысить издержки для США, хотя и несет риск перечеркнуть достигнутый прогресс в переговорах с администрацией Трампа по Украине и санкционному режиму.

Подобные действия представляют собой серьезные угрозы, но по своей сути остаются тактикой «спойлера» — курса, при котором участник не формирует общие правила, а пытается сорвать или осложнить чужую игру. Это не то же самое, что диктовать дипломатическую повестку или добиваться желаемого исключительно за счет экономической и военной мощи.

У Путина остаются определенные карты влияния, однако это скорее арсенал игрока со слабой рукой, вынужденного ставить на блеф и непредсказуемость, а не на способность задавать условия для всех остальных участников международной системы.

На фоне войны в Украине удары украинских беспилотников по российской нефтяной инфраструктуре привели к заметному сокращению добычи. В апреле добыча нефти в России, по оценкам, могла снизиться на 300–400 тысяч баррелей в день по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

Если сравнивать с уровнем конца 2025 года, падение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки. Это серьезно ограничивает возможности Москвы компенсировать санкционное давление и финансировать долгосрочные военные расходы.

Параллельно в Европейском союзе обсуждают ужесточение визового режима для граждан России, участвовавших в боевых действиях против Украины. Соответствующие инициативы предполагается рассматривать на заседании Европейского совета в июне, что может привести к дополнительной международной изоляции части российских военных и добровольцев.