В июне вышла книга Ланы Эстемировой «Пожалуйста, живи». В ней от первого лица рассказано детство в Чечне рядом с мамой — правозащитницей Натальей Эстемировой — в один из самых тяжёлых периодов: между первой и второй чеченскими войнами и после прихода к власти клана Кадыровых. Чтобы проиллюстрировать воспоминания, Лана собрала старые семейные фотографии, а редакция дополнила материал архивными снимками фотографов, работавших в республике.
Война обнищала регион: экономика и инфраструктура были разрушены, восстановление почти не велось, а жизнь многих людей превратилась в борьбу за выживание. В разговорах взрослых звучали слова и имена, которые тогда казались заклинаниями: Масхадов, Дудаев, Ельцин, Басaев и другие. Оружия у людей было в избытке, и выстрелы порой раздавались повсеместно.
Когда маршрутка въехала в город, открылась картина рушащихся зданий — повсюду бетонные обломки на фоне бледного неба. Город казался лишённым цвета, будто выжатым из всех ярких красок. Мне было трудно представить, что здесь продолжают жить люди. Через годы Грозный действительно признали одним из самых разрушенных городов в мире.
Там, где убрали завалы, стояли блокпосты — часто через каждые километр‑два. Непривычные конструкции с чёрно‑белыми заборами и мешками с песком выглядели как импровизированные крепости. Меня удивляло: почему федералы так настороженно относятся к городу?
Наша крошечная квартира, в которой с мамой едва помещались, была в десяти минутах ходьбы от школы. Район оставался зелёным, но в нём ещё виднелись следы боёв: многоэтажки соседствовали с частными домами и огородами. В нашем доме были следы от пуль и выбоин от снарядов; напротив одна девятиэтажка лишилась нескольких верхних этажей, а детская горка в нашем дворе выглядела ржавой и изрешечённой.
До войны Грозный был современным советским городом — не самым живописным, но довольно зелёным. После боёв остался однотонный пейзаж обломков, где торчали скелеты домов. Многоэтажки в центре пострадали сильнее всего; ближе к окраинам сохранилось больше частной застройки и огородов, которые помогали пережить голод, но не могли защитить от пуль и осколков.
Когда люди стали возвращаться из подвалов и лагерей для беженцев, они красили и чинили всё, что можно было восстановить. На некоторых заборах ещё виднелись надписи «Тут живут люди» — предупреждение мародёрам и посторонним. Весной среди разрушений буйно распускалась сирень, наполняя воздух резким ароматом.
В конце улицы стоял мемориал жертвам депортации — скульптура руки, сжавшей кинжал, которая уцелела через обе войны. Мы ежедневно проходили мимо неё и за десять минут доходили до школьной калитки. Школа №41 до войны считалась одной из лучших — рядом почти не сохранился стадион, но разметка беговой дорожки ещё была видна, и иногда на ней проходили уроки физкультуры.
На входе в школу до сих пор лежали обрушенные стены и крыша — эти руины были с конца девяностых, но дети каждое утро шли через ржавую калитку и попадали в обычный школьный двор.
К октябрю 2004 года мы месяц жили в квартире на десятом этаже, и преимущества нового дома оказались несколько преувеличены. Вид из окна открывался на грязную пустошь, лишь далеко слева угадывались очертания гор. Вдалеке располагалась военная база, и иногда слышались приглушённые выстрелы. Район, вероятно, когда‑то был образцовым пригородом с учебными заведениями и скверами, но война изменила его до неузнаваемости.
Лифт работал примерно половину времени, и когда он ломался, приходилось подниматься пешком на десятый этаж. С ухудшением водоснабжения переезд только усугубил быт: по два раза в день к дому приезжала старенькая автоцистерна со шлангом, которая сигналом собирала всех за ведрами. Воду продавали по два рубля за ведро.
К зиме 2007 года по городу развесили плакаты с лицами Путина, Рамзана и Ахмата Кадыровых. Местное телевидение прославляло достижения руководства: истории о разгроме банд, наградах и помощи семьям павших. Благодаря маме и её коллегам я понимала, что скрывалось за этим фасадом.
