Экономика и политика в условиях санкций: взгляд на динамику в России

Возможно, все они так или иначе определяют характер дискуссии, но явно не являются фундаментальной причиной ее нынешнего состояния.

Как с данными?

Куда более важно практически полное отсутствие каких‑либо объективно замеряемых сигналов, исходящих от российской экономики и общества. Мы практически не заметили, как полностью засекреченными оказались важнейшие социальные и экономические показатели: больше не публикуются основные демографические данные, сведения о миграции становятся фрагментами; добыча и экспорт нефти и газа засекречены; не вполне достоверными выглядят показатели инфляции, а следовательно, и реальный рост (или падение?) валового внутреннего продукта; о военных расходах бюджета лучше и не вспоминать.

Прекратились публичные заявления чиновников: не собирается серьёзно относиться к выступлениям на съезде «Единой России» или безумному потоку сознания некоторых депутатов. Кремль поставил точку в истории с режиссируемыми выборами: снятие «Яблока» и его региональных списков и одномандатников говорит о том, что мнение населения никто не собирается учитывать, но даже фиксировать.

И одновременно расплодилось немыслимое количество материалов, основанных на «конфиденциальной информации», «сведениях из надёжных источников», «независимых опросах» и т.д., доверие к которым определяется лишь отсутствием всяких иных сведений.

Возникает не просто стычка «кабинетных ученых» и «ютуберов», после которой каждому из участников рукоплещут поддерживающие их соратники по цеху, — складывается картина бессмысленного и бесперспективного конфликта. Если вспомнить недавние дебаты Сергея Вакуленко и Вячеслава Ширяева, главным выглядит не столько вопрос, кто там из них прав, а о том, есть ли вообще смысл выяснять, кто находится ближе к истине.

Может быть, производство бензина в России упало на 28%, а, может, на 65% — и что? Случился ли коллапс на транспортном рынке? Нет, самые чувствительные к цене топлива билеты — на междугородние автобусы — выросли летом на 10–15% в дополнение к 8–11‑процентной январской индексации.

Сорвана ли уборочная кампания? Тоже нет — больше проблем связано с логистикой экспорта. Хотя, конечно, билеты недавно дорожали — в среднем на 187% — но лишь на пару дней и только в Санкт‑Петербурге в связи со слухами о концерте какого‑то рэпера из одной недружественной страны. Кто‑то считает, вероятно, что от точной оценки нанесённого ущерба зависит то, победит ли Украина Россию через несколько недель или всё‑таки месяцев — но, учитывая динамику предшествующих событий, я вообще не стал бы делать ставки на такой исход.

Как с настроением?

И тут мы переходим к действительно важной проблеме — к проблеме влияния экономических реалий на настроение населения.

Никому не подотчетная авторитарная власть не будет ничего делать для задабривания плебса, который на протяжении вот уже нескольких десятилетий не проявляет никаких признаков серьезного публичного недовольства. «Прекрасная Россия будущего», в контуры которой, не щадя зрения, вглядываются наши эмигранты, излагая концепции, интересные только им, не родится через выборы, через очарование масс той или иной программой, через «раскодирование» оболваненного народа или воспитание чувства вины перед Украиной.

Толчок к ее появлению может быть дан только элитным или народным бунтом, который беспощадно снесет нынешний режим — и вряд ли совсем уж ненасильственным образом. Все остальные варианты приведут к переизданию существующей системы.

Мне очень интересно читать статьи, как всего за 12 месяцев баланс средств на счетах Казначейства изменился на величину, равную одной трети годовых доходов бюджета. Но бюджетная дыра же будет заткнута эмиссией Банка России, замаскированной под покупки ОФЗ банками! Даст ли это толчок инфляции? Почти наверняка. Повысит ли ЦБ ключевую ставку? Как минимум, перестанет её снижать, что усилит нагрузку на предприятия и компании.

И что? Да ничего. Все эти тренды будут значимы для перспектив развития страны только в том случае, если они трансформируются в практические акты социального протеста. Если нет, то ровным счетом ничего не произойдет. Мы что, не жили при ставке в 200% годовых и гиперинфляции? Оборонные предприятия не выпускали продукцию, когда им вместо денег Минфин отвешивал Казначейские налоговые освобождения? Вот недавно в канун выборов, горняки Кузбасса пожаловались, что не получают зарплату… с осени 2025 г. Подобострастно попросили о них не забывать. Надеюсь, власть не оставит ситуацию без внимания. Но всё равно хочется задаться вопросом: а что бы произошло во Франции, если бы цены на бензин выросли на 30%, топливо исчезло на thirds заправок, а чиновники заливали бы его в баки без очереди? Вспоминая 2018 год, можно нарисовать массу сценариев, но все они будут довольно однотипными — и никак не напоминающими российские реалии.

Как с пониманием?

В дебаты об экономическом состоянии России вовлечены отнюдь не только оппозиционеры‑эмигранты: та же тема обсуждается и западными экспертами, и ровно в том же ключе — все ждут экономического спада (который наверняка наступит), предполагая, будто он не может не трансформироваться в снижение поддержки правительства и в растущую неустойчивость режима, а для этого предположения я не вижу никаких оснований. Мы не знаем ни того, на что будет готово население (или его части) в случае резкого падения уровня жизни, ни того, как может ответить власть на самые экстремальные проявления недовольства (если таковые случатся).

Нет, никто не сомневается: демонстрации будут разогнаны, а зачинщики арестованы. Но готовы ли Кремль устроить новое «кровавое воскресенье»? Если исходить из того, какие головорезы сейчас командуют на фронте в Украине, может, и готов. А может, и нет. Мы этого пока просто не знаем. А до тех пор, пока мы не видим ни проявлений протеста, но реакции власти на них, обсуждение того, находится ли российская экономика в стагнации или рецессии, не имеет особого смысла.

Я вовсе не призываю прекратить экономические исследования или дебаты по соответствующим проблемам. Если они приносят им субъектам удовлетворение, я только за. Но мне кажется, что приближается тот момент, когда нужно сказать себе: сугубо экономические выкладки мало что говорят о будущем России, о перспективах войны и о судьбах путинского режима. Можно спорить об эффекте санкций и обсуждать, скольких процентов роста ВВП они лишили Россию, имеют ли они эффект или нет. Но ответ не стоит спора: санкции работают, они негативно влияют на экономику, возможности российского бизнеса серьёзно ограничены.

Но ограничены ли они настолько, чтобы Кремль остановил войну? Нет. И не будут.

Главный вопрос санкционной политики должен ставиться не в контексте того, на сколько миллиардов сократится экспорт нефти, а в контексте того, как максимально сильно заставить население почувствовать, что идет война. В контексте того, как расколоть элиты, посеять в их составе недоверие друг к другу. В контексте того, как обострить противоречия между регионами, уровнями управления, между бизнесом и властью. Сама по себе экономика — ни цифры инфляции, ни отток денег населения из банков, ни показатели дефицита бюджета — не даст ответа на эти вопросы, как не покажет контуров основной стратегии, так нужной сегодня: стратегии смены режима.

На протяжении последних нескольких десятилетий Россия пыталась казаться нормальной страной: соавторы уважаемого экономиста писали о постпутинском будущем, и мы долго придерживались этого представления.

Мы повторяем, что значительная часть россиян выступает против войны и хочет мира, — но в большинстве случаев не уточняем, какого и на каких условиях.

Мы надеемся, что минимальные экономические трудности изменят ситуацию в стране, но мы не желаем замечать полного отсутствия способов превращения первых во второе.

Мы, в конце концов, уверены, что военное поражение приведет к политическому кризису, не имея тому никаких доказательств, кроме домыслов близких к Кремлю источников, тиражируемых журналом The Economist. На самом деле, мы находимся в краю отсутствующих ориентиров — экономических, социальных, политических и даже моральных. Если мы сможем сами себе в этом признаться, очень многие текущие разногласия покажутся чем‑то совершенно несущественным.