«Интернет — это уже базовая потребность». Как российские подростки переживают блокировки, белые списки и отключения связи

Подростки в России всё острее ощущают последствия ограничений в интернете. Для них онлайн‑сервисы — это не просто развлечения, а основа общения, учебы и самоопределения. Но постоянные блокировки, «белые списки» и отключения мобильного интернета превращают повседневную жизнь в череду технических обходов и стрессов.

За последний год ограничения стали ощущаться намного сильнее. Появилось устойчивое чувство изоляции, усилились тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы окажутся следующими под запретом и как это отразится на жизни. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не является такой же базовой частью повседневности, как для подростков. Вводя жесткие ограничения, они только теряют доверие молодых.

Блокировки напрямую влияют на безопасность: когда поступают сообщения о воздушной тревоге, мобильный интернет на улице часто просто отключается, и невозможно ни позвонить, ни написать. Для связи Марина пользуется мессенджером, который пока продолжает работать и на улице, хотя на устройствах Apple его всё чаще помечают как «потенциально опасный».

Ещё одна постоянная рутина — бесконечное включение и выключение VPN. Чтобы открыть один видеосервис, его нужно включить, затем отключить, чтобы зайти в российскую соцсеть, потом снова включить для другого иностранного ресурса. Параллельно сами VPN‑сервисы регулярно блокируют, приходится постоянно искать новые варианты.

Замедление видеоплатформы, на которой Марина выросла и получала основную часть информации, стало для нее личным ударом — возникло ощущение, будто кто‑то отбирает важную часть жизни. Но она всё равно продолжает пользоваться и этой платформой, и каналами в мессенджерах, чтобы быть в курсе происходящего.

Схожая ситуация складывается с музыкальными сервисами. Из‑за ограничений из каталогов пропадают отдельные треки: приходится искать их на других платформах или искать способы оплачивать зарубежные подписки. Раньше Марина слушала музыку в крупном российском сервисе, сейчас ей приходится переключаться на иностранные площадки.

Иногда блокировки напрямую мешают учебе. В периоды, когда в доступе остаются только сайты из «белых списков», могут не открываться даже популярные образовательные порталы с подготовкой к ЕГЭ.

Отдельная боль — блокировка игровых платформ, через которые была налажена социализация. Например, после ограничений доступа к Roblox многим подросткам стало сложнее общаться с друзьями: приходилось переносить общение в мессенджеры, а сама игра плохо работала даже через VPN.

При этом Марина не считает, что полностью отрезана от информации. Напротив, ей кажется, что в зарубежных соцсетях сейчас даже больше общения с пользователями из других стран: люди чаще ищут иностранный контент, и появляется больше разговоров о мире и попыток выстроить диалог.

По словам Марины, для её поколения умение обходить блокировки стало базовым навыком. Подростки массово используют сторонние сервисы и почти не готовы переходить на государственные мессенджеры. С друзьями они уже обсуждали, где будут общаться, если запретят всё — доходило до идей с использованием сервисов вроде Pinterest для переписки. Старшему поколению, по её наблюдениям, проще смириться и перейти на разрешённые платформы, чем осваивать обходные пути.

Готовность выходить на акции против блокировок в её окружении практически нулевая: обсуждать проблему готовы многие, но участие в публичных действиях кажется слишком рискованным — появляется страх за собственную безопасность.

В школе пока не заставляют переходить на государственный мессенджер «Макс», но Марина опасается, что давление может появиться при поступлении в вуз. Однажды ей всё же пришлось установить это приложение, чтобы получить результаты олимпиады: она указала там вымышленные данные, не дала доступ к контактам и сразу удалила программу. По её словам, сам интерфейс вызывает ощущение небезопасности, которое подпитывается постоянными разговорами о возможной слежке.

Марина надеется, что когда‑нибудь блокировки снимут, но текущие инициативы — разговоры о полном запрете VPN и дальнейшем ужесточении контроля — заставляют ожидать обратного. Она готова, если потребуется, перейти к более привычным для государства платформам и адаптироваться, но воспринимает это как вынужденную меру.

Девушка мечтает стать журналисткой и старается окружать себя разными источниками информации, следит за мировыми событиями, любит познавательные форматы. Считает, что даже в текущих условиях можно реализоваться в профессии, если не связывать себя напрямую с политической повесткой. При этом она планирует строить карьеру в России: у неё сильная привязанность к стране, и мыслей о переезде пока нет, если только ситуацию не изменит серьёзный глобальный конфликт.

По словам Алексея, центром его цифровой жизни стал мессенджер: там и новости, и общение, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом ощущение полной изоляции у него не возникает — подростки, учителя и родители уже научились обходить ограничения, и это превратилось в часть ежедневной рутины. Алексей даже задумывался о собственном сервере, чтобы не зависеть от сторонних решений, но пока не реализовал эту идею.

Блокировки всё равно ощущаются постоянно. Например, чтобы послушать музыку на зарубежном сервисе, приходится включать один сервер, затем другой. А банковские приложения, наоборот, нередко отказываются работать при активном VPN, его нужно отключать. В результате приходится всё время «дёргаться» между разными настройками.

С учебой ситуация тоже непростая. В городе часто отключают интернет, и тогда не работает электронный дневник, который не входит в «белые списки». Бумажных дневников у школьников уже нет, и они не могут узнать домашнее задание или расписание иначе как через онлайн‑сервисы. Домашку и замены уроков обсуждают в школьных чатах, но когда мессенджер начинает работать нестабильно, легко пропустить важную информацию и получить плохую оценку просто потому, что не знал о задании.

Особенно абсурдным Алексей считает официальные объяснения блокировок: речь идёт о борьбе с мошенниками и повышении безопасности, но затем в новостях появляются сообщения, что мошенники активно действуют и в разрешённых сервисах. Локальные чиновники порой обвиняют самих граждан в недостаточной «активности», заявляя, что свободный интернет появится только тогда, когда люди «достаточно постараются» ради власти. По словам подростка, такие заявления лишь усиливают напряжение.

Ощущение изоляции особенно остро проявляется в моменты, когда становится сложнее поддерживать связь с друзьями из‑за рубежа. Алексей вспоминает друга из Лос‑Анджелеса, с которым теперь гораздо сложнее общаться: возникают перебои с сервисами, а общая картина — словно страну постепенно отрезают от внешнего мира.

Про призывы выйти на акции против блокировок он слышал, но участвовать не собирался. По его впечатлению, многие подростки испугались, и в итоге массового выхода не произошло. Его окружение — школьники, которые благодаря обходам продолжают сидеть в голосовых чатах, играть и общаться, но почти не интересуются политикой и воспринимают происходящее как нечто «не про них».

Планы на будущее Алексей строит осторожно. Он заканчивает 11‑й класс и собирается поступать на специальность, где пригодятся знания географии и информатики, — например, на гидрометеорологию. При этом его тревожит система льгот и квот для отдельных категорий абитуриентов: он опасается, что может просто не пройти конкурс. В дальнейшем рассчитывает работать и зарабатывать, но, скорее всего, не по специальности, а в бизнесе — через личные связи.

Переезд за границу раньше казался ему привлекательным — он думал о США. Сейчас максимум, о чём он задумывается, — соседняя страна, куда проще и дешевле уехать. Но в целом он предпочёл бы остаться в России: здесь привычный язык, знакомые люди и понятная среда. Уехать он готов был бы только в случае персональных ограничений, вроде признания «нежелательным» гражданином.

Алексей убеждён, что за последний год в стране стало заметно хуже и дальше курс будет только ужесточаться — пока не произойдёт серьёзный перелом «сверху или снизу». Люди, по его словам, недовольны, обсуждают происходящее, но боятся переходить к действиям. Если же в какой‑то момент перестанут работать все VPN и обходы, его жизнь изменится радикально: он называет такой сценарий не жизнью, а существованием, хотя и признаёт, что к этому тоже со временем привыкнут.

Для Елизаветы мессенджеры и онлайн‑сервисы — уже не дополнение к жизни, а минимум, без которого невозможно обойтись. Особенно тяжело, когда нужно срочно выйти в привычное приложение, а для этого требуется включить обход, переключить настройки, проверить, работает ли прокси — и всё это где‑нибудь по дороге.

Эмоционально всё это вызывает прежде всего раздражение, но также и тревогу. Девушка интенсивно занимается английским и общается с ровесниками из других стран. Когда они спрашивают её о ситуации с интернетом, ей становится неловко от мысли, что многие люди в мире просто не представляют, зачем кому‑то нужен VPN для каждого отдельного приложения.

Особенно заметным ухудшение стало в тот момент, когда начали отключать мобильный интернет на улице. В такие периоды не работают уже не отдельные сервисы, а вообще ничего: выходишь из дома — и у тебя просто нет связи. Любое дело начинает занимать больше времени, чем раньше: обходы и VPN не всегда подключаются с первого раза, приходится переходить в другие соцсети или мессенджеры. При этом не все её знакомые есть во «второстепенных» сетях, поэтому любое отключение рушит привычные контакты.

Обходные инструменты также работают нестабильно. Бывает, что есть буквально одна свободная минута, чтобы успеть сделать важное действие, а VPN не подключается ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза. В какой‑то момент включение VPN становится автоматическим — на телефоне он активируется одной кнопкой, и Елизавета уже не замечает, как делает это по привычке. Для мессенджера она использует прокси‑серверы: сначала проверяет, какой из них «живой», а если он не подключается — отключает и запускает VPN.

Тот же подход распространяется на игры: чтобы запустить знакомый проект, ей приходится включать DNS‑сервер в настройках телефона и только потом открывать игру.

Учёба от всего этого страдает напрямую. На видеоплатформах девушка смотрит лекции по обществознанию и английскому — для олимпиад и углублённой подготовки. Но на планшете, с которого она обычно занимается, обходы часто работают медленно или не срабатывают вовсе. В итоге приходится думать не о предмете, а о том, как добраться до нужной лекции и заставить её загрузиться. На российских видео‑платформах она не находит того контента, который ей реально нужен.

В свободное время Елизавета смотрит блоги, в том числе о путешествиях, и следит за американским хоккеем. Раньше нормальных русскоязычных трансляций почти не было, только записи. Сейчас появляются энтузиасты, которые отлавливают эфиры, переводят и выкладывают их с задержкой, так что смотреть стало легче, хотя и не в реальном времени.

По её наблюдениям, молодёжь гораздо лучше разбирается в обходе блокировок, чем многие взрослые, но всё зависит от мотивации. Люди старшего возраста порой с трудом справляются с базовыми функциями телефона, а уж прокси и VPN кажутся им чем‑то запредельно сложным. Родители Елизаветы, например, чаще всего обращаются за помощью к ней: она ставит им VPN и объясняет, как пользоваться. Среди подростков же почти все уже знают, что делать — кто‑то занимается программированием и пишет себе свои решения, кто‑то просто расспрашивает друзей.

Если представить, что в один день перестанут работать все обходы, это, по её словам, будет «какой‑то страшный сон». Она не представляет, как тогда поддерживать связь с друзьями из дальних стран: если с соседними государствами ещё можно придумать варианты, то с людьми, живущими, например, в Англии, станет почти невозможно общаться.

О том, станет ли дальше сложнее обходить блокировки, девушка говорит неопределённо. С одной стороны, государство может перекрыть ещё больше путей доступа, и это усложнит жизнь. С другой — каждый новый виток ограничений порождает новые инструменты. Раньше массово про прокси почти никто не думал, теперь они стали привычным инструментом. Главное, по её мнению, — чтобы нашлись люди, способные придумывать новые обходные решения.

К участию в протестах против блокировок ни она, ни её друзья не готовы. Для многих это связано с риском закрыть себе множество возможностей — от учёбы до работы. Особенно страшно, по словам Елизаветы, видеть истории ровесниц, которые после участия в акциях вынуждены срочно уезжать и начинать жизнь заново в другой стране.

Она задумывается об учебе за границей, но бакалавриат хотела бы закончить в России. Желание пожить в другой стране есть с детства: ей всегда было интересно, как это — жить «по‑другому». В то же время мысли об эмиграции постоянно колеблются между разумной стратегией и романтизацией жизни «там, где нас нет».

Больше всего Елизавету тревожит ощущение ограниченности: цензура фильмов и книг, новые ярлыки для инакомыслящих, отмены концертов. Возникает устойчивое чувство, что людям не дают увидеть полную картину происходящего. Блокировки интернета становятся лишь частью более широкой системы запретов.

Анна говорит, что, читая официальные объяснения блокировок, испытывает растерянность: формально всё подаётся как реакция на «внешние угрозы», но по тому, какие именно ресурсы оказываются недоступны, ясно, что речь идёт о попытках ограничить обсуждение проблем. Иногда её накрывает ощущение, что всё катится в пропасть, и будущее выглядит совсем неясным. Но затем она старается возвращать себе мысль о том, что когда‑то это должно закончиться.

В быту блокировки заметны повсюду. Ей уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — они один за другим переставали работать. Когда Анна выходит гулять и хочет включить музыку, вдруг оказывается, что часть треков исчезла из российского сервиса. Чтобы послушать любимого исполнителя, нужно включить VPN, открыть видеоплатформу и держать экран включённым. В итоге она просто стала реже включать некоторых артистов — не из‑за вкусов, а потому что каждый раз проходить этот путь слишком утомительно.

С общением пока удаётся справляться: с частью знакомых переписка переехала в российскую соцсеть, которой она раньше почти не пользовалась. Пришлось адаптироваться. Но контент в ленте кажется ей чужим и странным — среди привычных постов нередко попадаются шокирующие видео.

Учёба также усложнилась. Во время уроков литературы онлайн‑книги часто не открываются вообще, приходится идти в библиотеку и искать печатные версии произведений, что значительно замедляет учебный процесс. Получение доступа к некоторым материалам стало гораздо сложнее.

Особенно сильно, по словам Анны, «посыпались» онлайн‑занятия. Преподаватели часто вели дополнительные уроки через мессенджеры, бесплатно помогая ученикам. После блокировок всё это остановилось: занятия отменялись, никто не понимал, какой сервис использовать для созвонов. Каждый раз приходилось осваивать новые приложения, в том числе малознакомые зарубежные мессенджеры. В итоге у одной группы может быть сразу несколько чатов — в разных приложениях, и, чтобы задать вопрос по домашнему заданию, нужно сначала найти, какое из них сегодня вообще работает.

Анна готовится поступать на режиссуру. Получив список литературы, она обнаружила, что многие книги зарубежных теоретиков XX века невозможно найти в открытом доступе: их нет в популярных электронных библиотеках, а на маркетплейсах и в онлайн‑магазинах бумажные издания продаются по завышенным ценам. Новости о возможном исчезновении современных зарубежных авторов из российских магазинов только усиливают ощущение, что доступ к мировой культуре постоянно сужается.

В свободное время девушка в основном сидит на крупной видеоплатформе: смотрит стендап, блоги и авторские шоу. Многие любимые авторы, по её словам, оказываются перед выбором: либо жить с клеймом «нежелательного» автора, либо уходить на государственные площадки. Последние она принципиально игнорирует, поэтому для неё некоторые комики просто исчезли.

Среди её ровесников, утверждает Анна, почти никто не испытывает трудностей с обходом блокировок. Кажется, что младшие школьники порой разбираются в этом даже лучше старших. В первые месяцы блокировки популярных видеосервисов подростки уже массово устанавливали модифицированные версии приложений, чтобы сохранить привычный функционал. Старшеклассники же часто помогают преподавателям: настраивают им VPN, объясняют, как это работает.

Сама Анна прошла через череду неудачных VPN: один популярный сервис перестал работать в тот момент, когда она заблудилась в городе и не могла открыть карты или написать родителям. Пришлось искать городской Wi‑Fi, чтобы скачать новый обход. Позже она меняла регион в магазине приложений, указывала иностранные номера и адреса, чтобы установить другие программы. Сейчас у неё платная подписка, которой она делится с родителями, но даже с ней приходится регулярно менять серверы.

Больше всего её угнетает ощущение, что для базовых вещей теперь нужно постоянно находиться в напряжении. Несколько лет назад она не могла представить, что смартфон может в любой момент превратиться в «бесполезный кирпич» из‑за отсутствия доступа к сети. Мысль о том, что однажды могут отключить практически всё, вызывает постоянную тревогу.

По её словам, контент, к которому она получает доступ через VPN, составляет большую часть жизни — и это касается не только подростков, но и взрослых. Это возможность общаться, понимать, как живут другие люди, что происходит в мире. Без этого остаётся лишь узкое пространство «дом — учёба».

Анна предполагает, что в случае полного отключения обходов большинство людей просто перейдет в российские соцсети и мессенджеры — и очень надеется, что массового перехода в наиболее контролируемые государственные приложения всё же не произойдёт.

О протестах против блокировок она слышала: преподаватель прямо предупреждал, что «лучше никуда не ходить». У девушки есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться как инструмент для выявления несогласных. В её окружении большинство — несовершеннолетние, и именно поэтому почти никто не готов к участию. Она сама тоже, вероятнее всего, не пошла бы — прежде всего по соображениям безопасности. При этом каждый день слышит недовольство людей, но им кажется, что протесты мало что могут изменить.

Анна часто сталкивается с цинизмом и агрессивными репликами среди ровесников, вроде «опять эти либералы» или «слишком прогрессивные», и не всегда понимает, что за этим стоит — влияние семей, информационная усталость или общая выученная беспомощность. Она уверена, что существуют базовые права, которые должны соблюдаться, и иногда вступает в споры, но всё реже: аргументы оппонентов кажутся ей слабым отражением официальной риторики, а изменить их мнение почти невозможно.

Думать о будущем ей трудно: она всю жизнь прожила в одном городе, в одной школе, с одними и теми же людьми и теперь не понимает, стоит ли рисковать и уезжать или пытаться строить жизнь здесь. Обращаться за советом к взрослым не всегда помогает: они жили в другое время и сами не знают, что советовать молодым в нынешних условиях.

Егор говорит, что постоянное использование VPN уже не вызывает у него сильных эмоций: всё это длится слишком долго и воспринимается как данность. В повседневной жизни, однако, это создаёт массу неудобств: зарубежные сайты часто не открываются без обхода, а российские, наоборот, не работают с включённым VPN, так что приходится без конца переключаться.

Серьёзных срывов в учебе из‑за блокировок у него не было, но курьёзные ситуации случаются. Однажды он отправил задание по информатике в нейросеть, получил часть ответа, а затем VPN отключился, и сервис больше не смог выдать нужный программный код. Пришлось срочно искать другой инструмент, который работал без обхода. Бывает, что невозможно связаться с репетиторами — иногда он даже сознательно пользуется этим, делая вид, что мессенджер «завис».

Помимо мессенджеров и нейросетей, ему часто нужен доступ к видеоплатформам — как для учебы, так и ради сериалов и фильмов. Недавно он, например, пересматривал супергеройскую франшизу в хронологическом порядке. Иногда Егор смотрит контент на российских видеосервисах или ищет фильмы через браузер на других платформах, а также пользуется зарубежными соцсетями. Книги он предпочитает в бумажном виде или в легальных электронных библиотеках.

В качестве обходов Егор использует исключительно VPN. Знает, что некоторые друзья скачивали специальные версии популярных мессенджеров, которые можно запускать без обходов, но сам пока обходится стандартными средствами.

Он уверен, что именно молодёжь чаще всего занимается обходом блокировок: кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает на контенте в соцсетях. Умение пользоваться VPN стало базовым навыком: без него, по словам Егора, «никуда не зайдёшь и ничего не сделаешь», разве что поиграешь в пару локальных игр.

Что будет дальше, он не берётся предсказать. Ему попадались новости о возможном смягчении ограничений на популярный мессенджер — на фоне общественного недовольства. Сам Егор считает, что этот сервис вряд ли можно назвать платформой, которая напрямую «подрывает» официальную идеологию.

О митингах против блокировок он, по его словам, вообще не слышал, и его друзья тоже. Даже если бы и узнал, вряд ли бы пошёл: родители не отпустили бы, да и самому ему это не очень интересно. Он признаёт, что не интересуется политикой, хотя и читал, что это «плохо». Старается воспринимать её как сферу, которой должны заниматься другие — чтобы не допустить крайностей вроде тоталитаризма, но самому участвовать не хочет.

В будущем Егор мечтает заняться бизнесом — примером для него стал дедушка. О том, насколько благоприятна сейчас среда для предпринимательства в России, он говорит осторожно: считает, что многое зависит от ниши. Уход крупных международных брендов, с его точки зрения, открыл возможности для местных компаний, но вместе с тем выросла и нестабильность.

Он понимает, что для людей, зарабатывающих на зарубежных платформах из России, блокировки могут быть критичны: бизнес, построенный на доступе к иностранным сервисам, можно потерять в любой момент.

О переезде из страны всерьёз он не думал. Ему нравится жить в Москве: он считает столицу более развитой и безопасной, чем многие европейские города, привык к круглосуточной инфраструктуре и знакомому укладу. Здесь семья, друзья и понятная среда — и поэтому он не хотел бы менять страну.

Ирина начала активно интересоваться политикой ещё в 2021 году, во время массовых протестов. Старший брат ввёл её в повестку, она начала читать новости, смотреть расследования. С началом войны поток шокирующих и болезненных новостей стал настолько плотным, что, по её признанию, продолжать следить за всем этим означало «разрушать себя изнутри». Вскоре ей диагностировали тяжёлую депрессию.

Примерно два года назад она сознательно перестала эмоционально реагировать на действия властей и ушла в своего рода «информационное затворничество». На новые блокировки теперь чаще реагирует нервным смехом: они кажутся ожидаемыми, но при этом абсолютно абсурдными. Она выросла в интернете: уже в семь лет у неё был первый сенсорный телефон с доступом к сети, а вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые теперь одна за другой оказываются под запретом.

Особенно её поражает блокировка сервисов, которые трудно связать с политикой: от видеоплатформ и мессенджеров до международного сайта для игры в шахматы. По её словам, аналогов многим из них фактически нет: российские платформы по функциональности и аудитории значительно уступают.

Последние несколько лет мессенджером активно пользуются все её близкие, включая родителей и бабушку. Старший брат переехал в Европу, и раньше они регулярно созванивались через популярные приложения. Теперь для контакта приходится ставить прокси, модифицированные клиенты, DNS‑серверы. Ирина признаётся, что ещё недавно не знала о существовании этих инструментов, а теперь включает и выключает их на автомате, почти не задумываясь.

На ноутбуке у неё установлена специальная программа, которая перенаправляет трафик отдельных сервисов в обход российских серверов. Это позволяет относительно стабильно пользоваться видеоплатформами и голосовым чатом, но требует регулярной настройки.

Блокировки мешают ей и в учебе, и в развлечениях. Классный чат, который раньше был в одном мессенджере, вынужденно переехал в российскую соцсеть. Репетиторы, с которыми она привыкла созваниваться через голосовой сервис, тоже переходили с платформы на платформу. По её словам, отечественные решения часто сильно уступают по качеству связи и стабильности. Заблокировали и популярный инструмент для создания презентаций, благодаря которому можно было делать качественные проекты к урокам. Пришлось перестраиваться на зарубежные офисные приложения.

Она заканчивает 11‑й класс и погружена в подготовку к экзаменам, поэтому развлекательный контент почти не смотрит. Иногда утром пролистывает видеоленту, для чего нужен отдельный обходной клиент, вечером — включает ролик на видеоплатформе через программу, обходящую блокировку. Даже чтобы поиграть в любимую игру на телефоне, ей требуется включить VPN.

По словам Ирины, все её ровесники уже умеют обходить блокировки: разбираться в этих инструментах стало таким же базовым навыком, как умение пользоваться смартфоном. Родители и другие взрослые постепенно тоже учатся, но многим лень — проще смириться и уйти на «разрешённые» аналоги.

Она почти не верит, что государство остановится на уже введённых ограничениях: слишком много западных сервисов ещё остаётся доступным. У Ирины складывается впечатление, что кто‑то во власти «вошёл во вкус» от возможностей причинять гражданам дополнительный дискомфорт.

О призывах к протестам против блокировок Ирина знает, но некоторых инициатив не считает доверительными: когда организаторы заявляют о согласованных акциях, а затем выясняется, что это не так, доверие к ним падает. Она отмечает, что даже неудачные кампании иногда подталкивают более опытных активистов к попыткам согласовать реальные мероприятия.

С друзьями она обсуждала возможность выйти на одну из таких акций, но в итоге всё сорвалось из‑за путаницы с согласованиями и переносами дат. В то же время она считает важным хотя бы пытаться выразить свою позицию публично, даже если один митинг ничего не изменит.

Будущего в России Ирина почти не видит. Она очень любит страну, её культуру и людей, но убеждена, что при сохранении текущего курса не сможет построить здесь нормальную жизнь. Она не хочет «гробить свою биографию» только из‑за любви к родине и понимает, что одна ничего не изменит. По её словам, люди в стране привыкли быть пассивными не от равнодушия, а из‑за высоких рисков: местные митинги не похожи на европейские.

Ирина планирует поступать в магистратуру в одной из европейских стран и, возможно, остаться там, если в России в ближайшие годы мало что изменится. Вернуться она готова лишь при серьёзной политической трансформации. Она хочет жить в свободной стране, где не страшно вслух высказывать своё мнение и проявлять чувства на улице, не опасаясь обвинений в «пропаганде» чего‑либо. Постоянный страх, по её словам, разрушает психику, которая у неё и так не в лучшем состоянии.

Истории Марины, Алексея, Елизаветы, Анны, Егора, Ирины и их ровесников из разных регионов России складываются в общую картину. Интернет, который для них всегда был естественным пространством общения, учебы и самореализации, стремительно сужается под давлением блокировок, «белых списков» и точечных отключений мобильной связи.

Для подростков умение обходить цензуру стало повседневным навыком: они меняют VPN, настраивают прокси и DNS, используют модифицированные приложения, делятся инструкциями с друзьями и обучают взрослых. Но каждый новый барьер отнимает время, силы и уверенность в будущем, а вместе с ними — ощущение нормальности.

Почти все герои говорят о растущем чувстве изоляции и о том, что привычный мир «большого интернета» сжимается до нескольких контролируемых платформ. При этом многие продолжают надеяться, что ограничения когда‑нибудь ослабнут, и хотя бы часть заблокированных сервисов вернётся — чтобы интернет снова стал пространством свободы, а не постоянной борьбы за доступ к элементарным вещам.